«Гений». Что мы думаем о первой серии второго сезона?

«Гений».

Что мы думаем о первой серии второго сезона?

25 апреля в 15:55 Мария Титова

«В сущности, есть лишь любовь».

Пабло Пикассо.

По словам создателей «Гения», Пикассо выбрали для того, чтобы показать: гений может быть откуда угодно и заниматься чем угодно. Если он испытывает подлинную страсть к своему делу — ему быть. Поэтому сразу после физика Эйнштейна мы получили художника Пикассо. Впрочем, эту истину можно было и не объяснять — в каждом деле есть свои звёзды. Стоило бы не равнять их, а предельно разграничить. Как показывает премьерная серия второго сезона, именно это National Geographic и сделали, даже если не пытались.

Рассказ про Пикассо не только настроенчески в совершенно другом диапазоне, но и интонацией отличается так же грандиозно, как юные работы Пикассо от более зрелых. Жизнь Эйнштейна — война. Совершенно неслучайно его история начинается на трагичной ноте назревающей Второй Мировой. И рассказ о его жизни построен через постоянную борьбу с окружающими: споры с учителями и профессорами, одногруппниками, схватки с узколобым научным сообществом, скандалы с первой женой, Милевой Марич, и даже неприятные эпизоды с американскими чиновниками, не желающими давать визу.

Фаталист Пикассо же борется разве что с галлеристами, заламывая цены на свои картины. Рассказ про него, несмотря на пережитые им две Мировые, Испано-американскую и одну Гражданскую войну, выбирает те же ориентиры, которые в своей жизни Пабло ставил превыше других — страсть и любовь. Конфликты с профессорами, которые утверждают, что не быть ему художником до тех пор, пока он на освоит пропорции, геометрию, перспективу, анатомию и множество других понятий классической школы, у Пикассо весьма вялый — он просто уходит из академии.

Борьба для него ничто, если он ее не переживает в своём сердце: даже  возвышающийся режим Франко находящего во Франции Пабло не трогает так, как его соотечественницу Дору. «Меня там не было», - отвечает он на просьбу написать картину после разгрома немецкими и итальянскими фашистами Герники, древнейшего города Басков. Ужас ему не чужд, но ужас не несёт вдохновения, и Пикассо пишет свою знаменитую «такую же большую, как угроза нашей нации» картину в испанский павильон Всемирной выставки в Париже практически из-под палки и только тогда, когда позади него начинается война, которую он понимает — когда Мари-Тереза и Дора дерутся из-за него. И вот все ужасы Гражданской войны в Испании, вся трагедия фашисткой идеологии — через одну картину, через страстное и зверское искусство.

И любовь у Пикассо тоже только через искусство: со всех любимых женщин он пишет портреты, а когда муза больше не вдохновляет, ищет другую. И никогда не останавливается, потому что любовь к человеку — повод для художника творить, а истинная любовь возможна только к искусству. Каждую свою картину Пикассо обожает, будто ребёнка, и дело не в созданном идеале, даже не в истории, озвученной в произведении (Пикассо проницательно замечает сам себе, что давно не писал картин, рассказывающих историю) — дело в чувствах. Маленькой Майе, которая размазывает краску пальцами по холсту, Пабло говорит: «Ты истинный сюрреалист». Потому сюрреализм так любим Пикассо — он весь про ощущения. Наивное, детское, а, значит, свободное, безусловное — искусство вдохновения, искусство, отображающее любимый принцип Пабло «рисую, что вижу». А как вижу — дело каждого.

Ускоренный, торопливый темп повествования, сразу от рождения до Второй мировой, ужасно подходит жизни Пикассо. Яркие и сочные цвета Испании и Южной Франции — тут все будто пропущено через цветоусиляющий фильтр. Ощущение постоянной испанской сиесты преследует на протяжении всего просмотра. И все-таки есть нечто, что объединяет оба сезона: National Geographic во всем придерживаются своей документальной манеры, с датами и желанием соответствовать фактам. Но, как и в случае с Эйнштейном, временами, особенно в сценах с отношениями, у создателей срабатывает человеческий фактор, и их сносит в красивую фантазию. Что вовсе не беда, когда дело касается кино. К тому же, всем известно, что Пикассо любил своих женщин, но как он их любил — пусть фантазируют. Ведь в самых важных для Пабло отношениях — его отношениях с искусством — особо не пофантазируешь, здесь все ясно и без долгих объяснений. И в Nat Geo это понимают. Не зря же вступительная серия заканчивается диалогом:

— В мире есть вещи важнее искусства.

— Нет, не для меня.